Мы, представители общественных организаций ветеранов войны в Афганистане и других локальных военных конфликтов из государств бывшего СССР, крайне обеспокоены тем, что в последнее время нас все чаще и чаще пытаются втянуть в межнациональные конфликты, политические «игры», сделать разменной монетой в борьбе за власть. Отдельные лидеры предпринимают попытки поставить барьеры между общественными организациями воинов-интернационалистов независимых государств, замкнуть их в узкие рамки национальных интересов.

Об Афганистане он узнал в восьмидесятом. Когда одноклассник привез в Уфу один из первых афганских «цинков» – застрелился, не выдержав, молодой лейтенант в Кабуле. Одноклассник рассказывал, а он верил и не верил... И вокруг не было ни слова, как пел Башлачев, лишь «...вдоль бетонных стен ветерки степные». Спустя много лет он снова встретится с «афганцами». И в рок-музыке появится новый Шевчук, неизвестный и, наверное, непонятный своим старым поклонникам.

<z>Окончил Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище. С 1988 года принимал участие в боевых действиях – Закавказье, Приднестровье, Чечня. Последняя должность – начальник разведки парашютно-десантного полка 76-й дивизии ВДВ. Герой России. Награжден орденом «За личное мужество», медалью «За отличие в воинской службе». Дважды ранен. 182 парашютных прыжка. Гвардии майор. Генеральный директор охранного предприятия «Алекс-Запад».</z>

– Рассказывают, однажды на полковом совещании в Чечне командир сказал Валерию Янину: «Молодец, разведчик, что голову обрил, зато – с бородой. Хоть сейчас к чеченцам засылай»...
– У нас была «дежурная» дивизия, которая не вылезала из конфликтов и малых войн. Почему? Псков удачно расположен, аэродром под боком. Все очень компактно. Вот мы и начали летать с 1988 года. Плюс – дивизия была развернутой. Сначала – Ереван. Потом – Баку, Кировабад, затем – землетрясение в Ленинакане. Отправили разгребать завалы. И еще Ош, Приднестровье, Южная и Северная Осетия. В 1991 году пришлось дважды побывать в Вильнюсе. И в небольшом курортном городке в Эстонии, когда там решили собраться ветераны дивизии СС...
– Но ведь события в Прибалтике связывают исключительно с деятельностью Рижского и Вильнюсского ОМОНа...
– Михаил Сергеевич Горбачев после этих событий давал интервью о том, что никого туда не посылал. Будто бы командир дивизии мог договориться с командиром авиационного полка, и десантники в Прибалтику сами прилетели. Целым полком.
– За участие в чеченской кампании Валерий Янин был удостоен звания Героя Российской Федерации и награжден Золотой Звездой...
– Для меня это, прежде всего, – признание и доверие тех, с кем воевал – офицеров, солдат, прапорщиков... Дело в том, что прежде, чем представить человека к этой награде, вопрос обсуждается в полку. Собираются офицеры в период затишья, и если кто-то против представления на Звезду, он обязательно скажет. Я получил Звезду за операцию под Гудермесом. Сначала, под Аргуном, надо было провести разведку брода и обеспечить дальнейшее прохождение войск. А потом, при блокировании Гудермеса, мы взяли высоту, где у чеченцев находились склады и бункеры. И моя Звезда Героя — это награда не одного человека, а коллектива.
До этого, в ноябре 1992 года, был осетино-ингушский конфликт. Мы приземлились в Беслане. Нам необходимо было встать между обеими сторонами, чтобы дров не наломали. Тогда я был первый раз ранен. Серьезно. Потом в Чечне, но уже чуть-чуть. А в Осетии машину из гранатомета подбили, плюс боеукладка сработала. После этого в госпитале лежал. Ко мне приходили, спрашивали: «Как, что там?» Выясняли, как получилось, что машину подбили. Как сказал начальник разведки, мы «подвиг Александра Матросова повторили». Бросились, как на амбразуру. Действительно, получилось так, что было три машины в разведроте. Шли впереди полка... Нашу подбили, я помню, с пятого выстрела. В бээмдэшке был полный экипаж: механик-водитель, наводчик-оператор, на месте пулеметчика сидел старшина роты, два человека в десантном отделении и я. Стреляли с правой стороны. Старшина мне сообщил по станции. Мысль была одна – только бы механик-водитель не остановился. Темно было. Уже под вечер. А получилось так, что механик встал. Шестое чувство, все-таки оно есть. Потому что было ощущение, если остановимся, нас обязательно накроют. Я механику успел сказал: «Давай влево!» В поле. С дороги уходить. Здесь вопрос был такой: выживет экипаж машины или нет. Потому что в основном все зависит от командира. Об этом не думаешь, когда по тебе стреляют.
– Война в Чечне – она отличается от других конфликтов?
– Основное отличие, мне кажется, в том, что недооценили ситуацию. Если до этого были локальные, мелкие конфликты, то в Чечне ситуация оказалась намного серьезнее. Недоработали наши, ведь наверняка там агенты были. Я приехал в Чечню в феврале девяносто пятого, когда ребята уже прошли Грозный. Изначально даже команды на открытие огня не было. Шли подразделения и не имели права открывать огонь. Многие спрашивали, правда ли, что на стороне боевиков воевали те же самые иорданцы? Правда. Воевали. Я их видел. И записные книжки читал. И соответственно символику их видел.
А если говорить в целом, то после Великой Отечественной войны руководители страны создавали преемственность поколений, которые готовы воевать. Афганистан, Чечня. Армия создана для чего? Чтобы отстаивать интересы государства. Правительство принимало решение о вводе советских войск в Афганистан, правильно? Кто принимал решение о начале боевых действий в Чечне? Тоже правительство. И получается так, что армия выполняет ту задачу, которую перед ней ставят президент или министр обороны. Но после завершения, как бы ни была выполнена задача – хорошо ли, плохо – люди становятся никому не нужны. И если брать уже по большому счету, не один арсенал оружия остался в Чечне. Почему он остался? Почему, когда войска оттуда уходили, уходили без всего. Почему там остались базы хранения, дивизионные запасы?
– Буквально два дня назад автор известной программы НТК-600 и создатель фильма «Чистилище» Александр Невзоров в одном из своих интервью сказал, что на войне другая реальность, что войны нельзя судить с позиции мирного времени. Что сами войны прощают все – любые жертвы, чудовищные издевательства...
– Там действительно может происходить что угодно. Но я не согласен, что на все можно глаза закрыть и на обстоятельства списать. На любой войне, чем меньше потерь – тем лучше. Это самая большая польза и самое большое достижение. Можно задачу не до конца выполнить, но потери должны быть наименьшими.
– Считает ли Валерий Янин себя все еще романтиком?
– Каждый из нас в душе романтик. В свое время, когда еще учился в школе, я мечтал стать военным, хотел попробовать свои силы. Окончательно определился, когда проходил приписку в военкомате. А я же питерец, родители под боком. И военных вообще в семье не было. Но тут надо уезжать в Рязань. Поступать, проявлять самостоятельность. Весил килограммов семьдесят, наверное. Мне первый прыжок, допустим, очень запомнился. Прыгал седьмым или восьмым по счету. Впечатление? Странно. Погода изумительная. Ветра вообще никакого. Штиль. Когда летишь, уши закладывает. Сразу захотелось еще раз повторить...
– Кого бы скорее взял на работу генеральный директор известного охранного предприятия – человека, который вернулся из Чечни, или опытного оперативного работника с Литейного?
– Я сам оказался в охранном бизнесе достаточно неожиданно. Еще служил в Пскове, когда мы встретились с бывшим заместителем командира полка Борисом Михайловичем Маркаровым. Он раньше уволился, приезжал и предлагал с ним пойти. Так и получилось. Нельзя судить о том, кем ты был раньше – в войсках ли служил, в Комитете. Я считаю, все определяют человеческие качества. Не утверждаю, что все десантники – отличные мужики. И среди тех, кто служил в МВД, есть не особо хорошие парни. В любой структуре, какая бы она ни была, пусть даже гражданский институт, производство, войска, органы правопорядка – везде люди. И каждый человек по-своему индивидуален. С этой позиции нужно подходить к вопросу приема на работу. Да, приходят многие, да, служили в Воздушно-десантных войсках. Побеседуешь с людьми и, я не открываю Америки, некоторым приходится отказывать. А случается, придет другой человек, отслуживший в стройбате, но у него есть какие-то серьезные рекомендации или ты знаешь его лично. Ну так сложилась судьба, что не прыгают в стройбате с парашютом. Что же теперь, все? Карьера закрыта? Такого быть не должно.
– Утверждают, что армия по-разному живет в военное и мирное время...
– Смотря какая армия. Кто-то чувствует себя иначе в боевых действиях. Конечно, война все точки сразу расставляет. Но ведь и там есть такие подразделения, где солдаты отдельно и офицеры отдельно. А в десанте? Здесь, например, те же полевые выходы, разведвыходы. Офицер со своим «войском» отмотает за сутки километров пятьдесят-семьдесят. Все вместе соорудили палатку или землянку. Все едят кашу из одного котелка. Я не жалею того, что было. Что так судьба сложилась.
– Сегодня, помимо планового сокращения, из армии уходят кадровые военные. Как быть тем, кто остается?
– Возьмем тех же офицеров, которые служили в Чечне. Мы на разведвыходы шли и как-то не задумывались, что денежного довольствия на кусок хлеба не достанется. Нормально можно было жить. Сейчас этого нет. И получается, что офицер думает не о том, чему солдата научить, а как сделать, чтобы семья его выжила. И для этого ему приходится заниматься не той работой, в которой он ощущает себя профессионалом, а совершенно другими делами. Начиная от какого-то строительства и заканчивая торговлей на рынке. И нельзя человека за это обвинять. Его поставили в такие условия, что нужно выживать. А как выжить – об этом он уже сам думает. Раньше об этом думало государство. Ведь армия – она и есть государство. А сейчас, по большому счету? Только сам человек...
<z>Кирилл Метелев</z>

Подступаюсь к Четвертому – и страх обуял. Что делаю? – не привычная ли гордыня словес затевает беспроигрышную молитву, завлекая неудалого автора словесной суетой? И пусть слезы на глазах – сам для себя пою услышанное.
Друг, спиртовую дозу дели на троих –
Столько нас уцелело в лихом разведвзводе.
Третий тост – даже ветер на сопках затих...
Мы уходим, уходим, уходим, уходим!
И запевалу вспомнил – яростно и всепонимающе – сбивающего собственное дыхание: уходим, уходим... Уходим!

<z>Проходил службу в Египте, Сирии, Камбодже. Совершил 237 парашютных прыжков. Гвардии генерал-майор. Последняя занимаемая должность – начальник политотдела, заместитель начальника штаба Ленинградского военного округа. Награжден орденами Красной Звезды, «Знак Почета» и двенадцатью медалями, в том числе зарубежных стран. Президент Ассоциации безопасности экономики и бизнеса «Северо-Запад».</z>

– Скажу прямо, считаю нисколько не зазорным свое нынешнее занятие. Один из основных пунктов Устава нашей Ассоциации говорит о содействии трудоустройству и адаптации к новым экономическим условиям бывших военнослужащих и сотрудников правоохранительных органов. А им непросто становиться гражданскими людьми. Особенно тем, кто прослужил в армии практически всю жизнь. Я по себе помню. На следующее утро после увольнения выходишь на улицу, а идти некуда.
Мне страшно неприятно, когда обо всех генералах судят только, как о хапугах: шикарные дачи, вывезенное из-за границы армейское имущество... Но большинство генералов за душой ничего не имеет. Безусловно, обидно, отдав всю жизнь государственной службе, оказаться далеко не в лучшем материальном положении. Сейчас, если не работать, то моей пенсии нам с женой хватит только на покупку продуктов в обычных магазинах. Кроме того, у меня никогда не было, вопреки распространенному мнению, никаких денщиков, личных поваров, адъютантов… Я же всю жизнь – в гарнизонах, да на специальных заданиях. Наверное, не дорос до порученцев. Для этого надо быть «паркетным» генералом. В кабинетах штаба округа прослужил лишь последних четыре года до увольнения. Действующим же генералом был одиннадцать лет. Между прочим, в числе друзей есть даже водители, которые полагались мне по должности вместе со служебной машиной.
– А насколько часто приходилось бывать в экстремальных ситуациях Петру Павлову?
– Начнем, наверное, с того, что в десантные войска я попал, еще когда мы все носили пехотную форму. Потом Василий Филиппович Маргелов, которого мне посчастливилось знать лично, ввел сегодняшнюю, десантную. Появились береты, тельники. Так что я в своей жизни носил петлицы двух цветов – голубые десантные и красные общевойсковые. В то время служба в воздушно-десантных войсках шла год за полтора, а для этого необходимо было прыгнуть не реже пяти раз в год. Скажем, прыгнул повар пять раз, и год за полтора засчитали. Но дело не в поварах. Конечно, для нас было большое событие, когда родные войска вдруг обрели внешний шик. Девушки кругом! Маргелов не просто переодел солдат и офицеров, он сделал десантников десантниками. В корне была перестроена программа обучения, войска развернуты, шла настоящая боевая учеба.
Мне приходилось попадать в самые неожиданные ситуации. В два часа ночи звонок: «Кроме повседневной формы одежды взять с собой парадную, срочно прибыть в штаб военного округа». Приезжаю. Таких, как я – около пятидесяти человек. Нас срочно фотографируют, здесь же выписывают загранпаспорта. Выдают готовые фотокарточки, бросают нам в самолет банку с клеем... Свою фотокарточку в загранпаспорт я клеил где-то над Турцией. Через несколько часов мы были в Египте. А в 1973 году моему подразделению довелось быть прикомандированным к войскам ООН, которые стояли в Африке на линии разделения огня, у Суэцкого канала.
– Но ведь официально российские военнослужащие впервые вошли в состав «голубых касок» спустя много лет, когда батальон Псковской воздушно-десантной дивизии был направлен на войну в Югославию...
– Значит, нам довелось быть первопроходцами. Скажу только, что все военные специалисты и советники, несмотря на достаточное количество боевой техники, одевались как гражданские. Мы же туда прибыли в форме, с личным оружием и своими боеприпасами. Как положено. Побывал и в Юго-Восточной Азии. С 1984 по 1987 год оказывал помощь в создании Вооруженных Сил в Камбодже. Страна эта находилась на военном положении. Полпотовцы, кхмеры... Всякое случалось, всегда рядом был автомат... А вообще, жизнь мотала. За время службы девятнадцать квартир поменял. Книги жалко. Когда я переезжал из Москвы в Выборг, была прекрасная погода. И вдруг дождь. Я такого ливня ни до, ни после не видел. У меня библиотека была – около четырех тысяч книг. Почти половину потерял...
– Присущ ли генералам «десантный шовинизм»?
– Конечно. В прошлом году, например, отмечал 2 августа в Пскове вместе с моими первыми товарищами по службе. У меня даже внук знает, что такое День воздушно-десантных войск. Говорит: «Дедушка, нужно форму одевать!» В наш день мы всегда встречаемся с друзьями, сослуживцами – родной праздник.
<z>Кирилл Метелев</z>

Гагра, Пицунда, Новый Афон... Теплое море под ласковым солнцем, фрукты, чача под восхитительный шашлык... Да, было время, господа-товарищи! Нынче курортник охотнее отправится в Нарьян-Мар, чем на Черноморское побережье Кавказа. Потому что точно не хочет загорать на заминированном пляже и снимать койку в доме, крышу которого в любую минуту может проломить гаубичный снаряд. Зато от Сочи до госграницы теперь рукой подать: доехал до речки Псоу, перебрался через мост, и будьте нате, вы уже иностранец. – Да, – скажут одни. – За Псоу уже независимая Республика Абхазия. – Никак нет, – возмутятся другие. – Суверенная Республика Грузия. Кто в данном споре прав, абхазы и грузины выясняют уже без малого год. В результате чего Сухум оказался за линией фронта, Ткварчели стал блокированным городам, а по святым местам Нового Афона молотят из артустановок. Вы помните, как в летнее время выглядели бульвары в Гаграх? Не протолкнуться от веселой и нарядной публики. Сегодня на улицах этого чудесного города редко встретишь прохожего, зато немало разбитых и сожженных домов – память об уличных боях в октябре прошлого года. Не веселее и в Гудауте, ставшей после захвата грузинскими войсками Сухума временной столицей Абхазии. Здесь многие женщины сейчас носят траур, а почти каждый здоровый мужчина – в камуфляже. «Свобода Абхазии превыше всего! Подумай! Что ты сделал для отечества?» – кричат со стен аршинные призывы на абхазском и русском.

На одной из выставок в Америке к автору картин подошел человек и сказал, что не знает, откуда приехал художник, но чувствуется, что его жизнь была связана с войной. Этот человек был психолог, работающий с ветеранами Вьетнама и Кореи. На полотнах Дмитрия Гришина – фантастический мир мифов. Но откуда-то из глубины идет чувство тревоги, внутреннее напряжение, крик. В этом – Афганистан.

В который раз я берусь написать предисловие. А слова выходят какие-то казенные, не те… Странная это книга. Наверное, впервые вместе собраны материалы о войнах последних десятилетий и судьбах ветеранов, начиная от Афганской до нынешней Второй чеченской.

Многие советские специалисты, знакомые с афганской проблемой еще до ввода войск, уже тогда понимали, что Афганистан стоит перед критической чертой. Надо признать, что не помогать своему южному соседу, учитывая специфические условия того времени в мире, Советский Союз не мог. Другой вопрос, в чем должна была заключаться эта помощь? Но в практике деятельности брежневской администрации преобладали методы силового подхода к решению международных вопросов. И война началась...

<z>После окончания Военно-медицинской академии служил в гарнизоне города Тарту, откуда по собственному желанию отправился в Афганистан, затем в Закавказье, Приднестровье. Награжден тремя орденами – Красной Звезды, «За службу Родине» и афганским Красного Знамени, а также восемью медалями. Умеет управлять танком, БТРом, БМП. Полковник медицинской службы. Заслуженный врач Российской Федерации. Депутат Законодательного собрания Санкт-Петербурга.</z>

– Понятно, когда во власть идет профессиональный юрист, общественный деятель или известный предприниматель. По крайней мере, цели ясны. Вполне объяснимо даже то, что ради депутатской неприкосновенности туда активно стремятся представители криминального мира. Но врачу-то это зачем?
– Ситуация в стране и в городе в частности сложилась таким образом, что люди, желающие нормально работать, не могут этого сделать в силу бездеятельности власти. Возьмем, например, Военно-медицинскую академию. Старейшее лечебное, научное и учебное учреждение России. Национальное достояние страны, в декабре прошлого года отметившее свой двухсотлетний юбилей. Сюда десятилетиями приезжали со всей страны наиболее сложные больные. Сегодняшний экономический кризис коснулся Академии гораздо раньше 17 августа. Задолго до этого дня, в соответствии с приказом руководства МОРФ, была запрещена госпитализация гражданских больных. Потому что в бюджете деньги выделялись только на лиц, подпадающих под действие Закона «О статусе военнослужащих». От такого вынужденного решения страдают все. Страдает город. Потому что в Академии лечилось до 90% гражданских больных с наиболее тяжелыми патологиями. Страдает персонал учреждения, лечебный, учебный и научный процесс. Мы, преподаватели, не всегда можем показать слушателям то, с чем они столкнутся в своей будущей врачебной практике. Я уже не говорю о тяжелом положении в городском здравоохранении вообще. Всем известно, через какое время после вызова приезжает Скорая помощь.
Все говорят: «Во власть должны идти юристы». Но у меня в руках проект Закона «Об охране здоровья жителей Санкт-Петербурга», который подготовлен к принятию. При всем уважении к составителям этого документа, он абсолютно провальный. Возможно оттого, что Закон был разработан без коллегиального участия профессиональных медиков. Я показал его многим профессорам. Они в ужасе! Мало того, что российский закон написан на иностранном языке, в нем содержатся вещи, которые подводят мину под наше здравоохранение. Например: «В случае недостаточности федерального финансирования федеральных льгот отдельным группам жителей Санкт-Петербурга в оказании медико-социальной помощи, органы государственной власти Санкт-Петербурга обеспечивают их финансирование из бюджета или внебюджетных фондов Санкт-Петербурга». Федералы нам за это скажут большое спасибо. А потом полностью оставят деньги в Москве и используют их для своих нужд. Поэтому по каждому жизненно важному направлению в Законодательном собрании должен присутствовать профессионал.
Я сталкиваюсь с огромным количеством жизненных проблем у избирателей округа. Старая часть Выборгского района – коммуналки, отсутствие горячей воды и элементарных удобств. Никоим образом не считаю, что мы можем гарантировать избирателям решение всех насущных проблем. Но готов драться за справедливое и объективное решение вопросов, которые поставлены передо мной избирателями. И вся моя биография доказывает, что я от своих принципов не отступаю.
– Сергей Анденко – один из тех военных медиков, которые много лет подряд не вылезают из экстремальных ситуаций...
– Да, это верно. Война в Афганистане, землетрясение в Армении, армяно-азербайджанский конфликт, Приднестровье... В Чечню хотел поехать, да руководство не пустило... Мне сказали: «Ты свое уже отъездил. А сейчас есть необходимость в организации помощи раненым здесь». Ведь в Академию было доставлено большое количество раненых, прямо после оказания первой хирургической помощи. И, к сожалению, нередко приходилось исправлять ошибки, допущенные на предыдущем этапе.
Вообще, оказание медицинской помощи в условиях чрезвычайных ситуаций в последних конфликтах, особенно в Чечне, не идет ни в какое сравнение с тем, как работали медики в Афганистане. Начальник кафедры общей хирургии академии, где я работаю, профессор Петр Николаевич Зубарев был первым главным хирургом 40-й армии, когда она входила в Афганистан. Он рассказывал, что первое время там были просто жуткие условия для оказания медицинской помощи. Но в последующем мы не испытывали никаких проблем с медицинским обеспечением хирургических вмешательств лекарствами, кровезамещающими препаратами, инструментарием. С точки зрения врача, войны отличаются только характером ведения боевых действий и системой материально-технического обеспечения. Можно говорить, что в Афганистане, начиная с 1983 года, оно было практически идеальным, чего нельзя сказать о других горячих точках. В декабре 1988 года американцы прислали в Армению самолет с оборудованием для полевого госпиталя. И в течение недели этот госпиталь с американскими сотрудниками находился на аэродроме Ленинакана. Обстановка была очень сложная, врачи по двенадцать часов работали в городской больнице. Но никому из организаторов оказания медицинской помощи на самом высоком уровне этот американский госпиталь оказался не нужен. Американцы увидели, как вокруг них начинают собираться стаи бродячих собак, что, по их представлениям, предвещало начало эпидемии, быстренько свернулись, оставив все имущество, и улетели в Штаты. А позднее на базарах Еревана, Ростова-на-Дону и других городов стали появляться в продаже палатки, носилки, медикаменты, инструменты и оборудование. Вместе с нами работали два московских армянина, которые бросили все свои дела и приехали добровольцами для оказания медицинской помощи. Так вот они таскали из госпиталя все, что удавалось, к нам в больницу, спасая имущество от разворовывания. Дай бог, вытащили сотую часть того, что там находилось. Но нам и этого хватало, чтобы оказывать квалифицированную помощь на самом высоком уровне пострадавшим, которых мы через десять-двенадцать дней вытаскивали из-под завалов. Я познакомился там с израильскими спасателями. У нас специалистов – хирургов, анестезиологов и даже нейрохирургов – принято засылать на передовую, где нет никаких условий для работы, а самый классный профессор с мировым именем никогда не окажет большей помощи, чем обычный санинструктор. Но погибнуть может. А, например, у израильтян или французов на группу в девяносто человек полагается единственный врач. И, кроме того, два с половиной десятка человек, обученных приемам оказания первой медицинской помощи, то есть реанимационным приемам. Остальные – просто спасатели для растаскивания завалов и извлечения пострадавших. Меня поразило их оборудование: все для пострадавшего человека, для того, чтобы его не травмировать лишний раз, создать комфортные условия. А по известной доктрине, от качества оказания помощи на месте происшествия зависят результаты дальнейшего лечения.
– Военные медики – особая каста в Вооруженных Силах...
– В силу своей профессиональной подготовки, интеллигентности и, пусть даже это будет немного грубовато, интеллектуального уровня. И быть военным медиком – здорово! Потому, что он несет двойную нагрузку – как служивого человека и как врача. Причем нельзя допускать перекоса в военную сторону, как того требуют некоторые, не столь дальновидные руководители. Врач всегда должен оставаться врачом. Форму он надевает только для оказания помощи людям в гораздо более трудных условиях, чем в мирное время.
Не воспринимать в период работы вещи, которые для обычного человека кажутся неприемлемыми, просто необходимо. Как быть, если за восемь часов надо ампутировать тринадцать конечностей? Можно ли в этот период позволить себе мысли о каких-то сентиментальных вещах – что человек пострадал?.. Нет, конечно. Но потом...
– Когда и за что Сергей Анденко был удостоен звания Заслуженного врача Российской Федерации?
– В 1995 году за вклад в оказание помощи пострадавшим в период боевых действий и чрезвычайных ситуаций в разное время и в разных точках. Я приехал в Афганистан только в 1984 году, сначала был в Баграме, потом в Кабуле. Ну, а на операции приходилось ездить по всей стране. В Баграме я был в самый разгар боевых действий на Панджшере. Прошел несколько армейских операций. На мой взгляд, не самых лучших с точки зрения оперативного искусства. Поэтому в сутки к нам привозили по 60–80 раненых. А потом летчики дошли до того, что и в ночное время забирали бойцов с гор и доставляли в медсанбат. До этого в Баграме работали гражданские специалисты по трехмесячному контракту. Но в разгар армейских операций, в связи с огромным количеством раненых, в медсанбат начали присылать студентов-медиков из Союза на усиление. Потом все они закончили Академию. Кто-то остался преподавать. Другие ушли на «гражданку», занимают высокие должности.
В Афганистане нами была разработана практическая схема лечения пострадавших с минно-взрывными ранениями. Ведь до этого, даже после незначительного подрыва, человек часто погибал. Скажем, когда я приехал в Баграм, увидел в историях болезни в медсанбате, что из девятнадцати человек, умерших после минно-взрывных ранений, пятнадцать погибли от осложнений, а не от несовместимых с жизнью повреждений. Причем такие ранения (отрывы конечностей) были на уровне стопы. Там внешне не наблюдалось повреждений, которые должны вызвать летальный исход. Мы начали тщательно изучать эти истории болезни и выявили ошибки, приводившие к трагическому результату. К развитию, в частности, жировой эмболии, острой почечной и печеночной недостаточности. После изменения схемы лечения нам удалось, даже с учетом жаркого климата, горной местности, недостатка кислорода, потерь жидкости в период проведения боевых операций, практически свести летальные исходы на нет. А из одиннадцати случаев развившейся на других этапах медицинской эвакуации жировой эмболии, удалось вылечить десятерых. Это очень много! Особенно если учесть, что до этого летальность была стопроцентной. Нашу схему, висевшую в медсанбатах, переписывали приезжающие профессора, чтобы применять ее в Союзе.
– Продолжает ли Сергей Анденко быть практикующим врачом?
– К сожалению, принятый Устав города определяет работу всех депутатов Законодательного Собрания на постоянной основе. Мне пришлось приостановить службу в Вооруженных силах. Но я договорился со своим академическим руководством о том, что по возможности буду в течение четырех депутатских лет участвовать в хирургических вмешательствах.
– Каким образом?
– А у нас есть ночные дежурства. Работа врача стала для меня жизненной потребностью. Когда ты знаешь, что жизнь больного зависит только от тебя, и никто другой не может вмешаться, и ты сохраняешь эту жизнь, то получаешь гигантское моральное удовлетворение... У нас были такие ситуации в Афганистане, когда в половине пятого утра заканчивается оперативное вмешательство. Темно еще. И «вертушки» еще не привезли новую партию раненых. Есть время поспать, отдохнуть – полтора-два часа. А мы сидим в ординаторской, пьем чай, по пятьдесят грамм принимаем и, просто разговаривая между собой, получаем удовлетворение от того, что мы сделали за это время. Это надо понять. Каждый человек должен понимать свое предназначение. Мое предназначение – помогать людям в самых экстремальных условиях. И, наверное, выборы в Законодательное собрание – те же экстремальные условия. Я долго думал, прежде чем решиться на этот шаг. Друзья, хорошо знавшие меня, сказали: «Серега, ну а кто, если не ты? Ты же сам ездил в «горячие точки». Добровольно»...
<z>Кирилл Метелев</z>

Они стоят перед камерой навытяжку – чернобородые, в характерных жилетках поверх длинных, до колен, рубах. Внизу фотографии – «фирменная» марка: Гянджа, улица Зарраби, 9. Афганские моджахеды, – пояснили мне, – принципиально отвергают военную форму. Считают, что «священную войну» нужно вести в национальной одежде. Автоматам предпочитают пулеметы и гранатометы...

Зачем нужны факты биографии? Они, подобно одежде, любопытны лишь затем, чтобы создать первоначальное представление о человеке, тогда как провожают, все-таки, по уму. Художник Александр Ищенко в разговоре мало касался вопросов автобиографических: «Это не интересно, гораздо важнее, что я думаю». Многие люди считают Александра военным живописцем, хотя основной темой его творчества является поиск духовных образов, абсолютно мирных.

Об обеспечении воинов-интернационалистов гарантированным объемом льгот в медицинском и социальном обеспечении, профессиональном обучении и трудоустройстве

Где только не воевала наша доблестная армия! За какие только режимы не клали головы наши соотечественники в погонах! «Неизвестные войны Советского Союза» – так будет называться книга, которую готовит к изданию коллектив российской газеты воинов-интернационалистов «Перевал», учрежденной Московским городским военно-патриотическим объединением. Советские люди действительно не много знают о многочисленных военных конфликтах, в которых принимали участие вооруженные силы СССР. Как правило, командировки на войну свершались тайно, а их участники были вынуждены давать подписки о неразглашении. Наши газеты связывают между собой давние добрые отношения. И мы попросили коллег из «Перевала» представить эту книгу на страницах нашего издания.

<z>В 1979 году, после окончания Ленинградского высшего артиллерийского командного училища был направлен в Афганистан. Службу проходил в воздушно-десантных войсках. В 1981 году был тяжело ранен. Награжден орденом Красной Звезды, медалями. С конца 80-х в «афганском» движении. Получил два высших образования – юридический факультет Санкт-Петербургского государственного университета и Северо-Западная академия государственной службы при Президенте РФ. Депутат Законодательного собрания Санкт-Петербурга, председатель профильной комиссии по делам ветеранов. Председатель правления Союза инвалидов воинов-интернационалистов Санкт-Петербурга.</z>
– Служба «за речкой» стерла различия между офицерами и солдатами. Ради ребят я мог даже ослушаться приказа комбрига 56-й ДШБ. Дизентерия у всех одинакова. Жрать нечего, неважно, лычки у тебя на погонах или звезды. Подъезжаешь к кишлаку, бойцы: «Командир, здесь барана мусульмане на бакшиш (в подарок) дали...» А через час комбриг: «Твою мать, вы что там мародерством занимаетесь! Сорок шестая, сорок седьмая машина, ко мне, б...дь!»
В четвертом батальоне нашей бригады был Леня Хабаров, легендарная личность в ВДВ. Он все время повторял: «Солдата не надо жалеть, его надо беречь». У Лени было меньше всего потерь, и воевал батальон достойно. Солдат в Афгане мог адекватно оценить действия командира, если они хлебали из одного котелка. Тогда бойцы тебе и сигареты принесут – командир, ты куришь больше. И на боевых прикроют... Сколько лет прошло с Кундуза, до сих пор с тремя своими солдатами переписываемся: Семипалатинск, Воронеж, Питер.
А вообще, жизнь заставила внимательнее относиться к судьбам ветеранов. Они, несмотря на все передряги, сегодня стали социально активной частью нашего народа. Например, без лишнего пафоса «афганцы» Невского района уже много лет поддерживают тесные отношения с отделом народного образования и отправляют ребятишек-отличников на летний отдых в Болгарию. Хотя у самих проблем предостаточно. Поэтому я как депутат принял для себя решение – максимально добиваться от государства достойного уважения к своим друзьям по оружию. Это касается и жилья, и льгот. Страна воюет без продыха уже четверть века. Правительство приравнивает к участникам войны все больше своих граждан. И тут же забывает о них...
<z>Кирилл Метелев</z>

Она началась сразу за съездом с оживленной загородной трассы, откуда хорошо просматривалась стоявшая на холме разбитая больница. Время замерло, остановилось в секундах очередного броска туда – в огрызавшиеся пулеметным огнем развалины. Совсем рядом рванула граната, разметала чавкающую грязь. Еще одна, по-видимому, влетела в окно второго этажа, откуда густыми клубами повалил дым. Скрючившись в три погибели, матерился в рацию оглохший радист...

Никак не подобрать нужных слов. Таких, чтобы передать хотя бы малую часть тех чувств, которые рождаются после встречи с этим человеком. После его рассказов о работе в специальных медицинских пунктах в Ростове и Владикавказе. Вы скажете: «Нет слов – молчи!» То-то и оно, что молчать об этом нельзя.
Нельзя, совесть не дает молчать. Потому что нужно достучаться хотя бы до одного человека, чтобы хоть кто-то за всем нашим равнодушием хотя бы на минуту задумался о том, что произошло в Чечне. Сказанное основано на фотографиях и пояснениях Михаила Рогачева, военного патологоанатома. Расположены рассказы не по мере значимости, а в том порядке, как были услышаны. Мера значимости каждого из них – жизни солдат.

Хоронили Виктора под красным флагом. В полдень. Траурная процессия двигалась по многолюдному Питеру, оставаясь незамеченной для сотен горожан. Спешили люди, торопились люди по своим привычным делам. И лишь несколько офицеров отдали честь, увидев машину, где, сопровождаемый ребятами в камуфляже, стоял цинк с телом Виктора.

Принимал участие в обеих чеченских войнах в составе ОМОНа. Автор романа «Патология». Известен в литературном мире под творческим псевдонимом Захар Прилепин. Роман пока опубликован в сети Интернет и уже вызвал многочисленные отклики в средствах массовой информации, сравнивающих произведение по силе воздействия с повестями «Батальоны просят огня» Юрия Бондарева или «Убиты под Москвой» Константина Воробьева.

Точнее, в Союзе ветеранов спецназа «Щит и меч», который объединяет ветеранов и действующих бойцов практически всех спецподразделений, дислоцированных в Петербурге и области, приступили к реализации программы помощи тем, кто получил ранения на второй чеченской и находится на излечении в нескольких петербургских госпиталях. По словам руководителя «Щита и меча» Евгения Шикова, инициатива уже поддержана ветеранами войны в Афганистане, которые сегодня являются преуспевающими бизнесменами.